Тисса
- Помню ли я?
Вскоре он, правда, купил матери другое жильё – тоже небольшую, но уютную квартиру на втором этаже старого двухэтажного домика, с садом, кукольным магазином на первом этаже и шумом моря, доносящимся по ночам через открытые окна. Тот самый дом, в котором Лиз могла быть счастлива, согласно записанной где-то для неё судьбе, несложившейся по досадной, неизвестной им, случайности.
Теперь Лиз, наконец-то, была совсем рядом с этим счастьем.
Никто из соседей не узнал в ней городскую сумасшедшую, никто не озаботился пропажей последней; ну может быть, пару раз пришла кому-то в голову мысль: а где же та странная женщина, что всё бродила упрямо по улицам, давно её не видно… Но люди склонны забывать такие вещи сразу, как только додумают мысль до конца. Новая жизнь вернула прежнюю Лиз, потерявшую, правда, безвозвратно полтора десятка лет. Она осознала потерю, оплакала её и приняла, как то, что нельзя изменить. С возвращением сына она чувствовала на себе благословление небес, тех, что светятся над краем гор и озёр, забытым, кажется, давным-давно. Теперь ей всё было неважно, и всё она могла вынести при необходимости: Лео был с ней.
Со временем Лео рассказал Лиз, что с ним было эти годы, хотя она и не спрашивала; да и рассказал как: вот была такая история, когда я был, однажды я встретил; так, понемногу, описал всё, что происходило.
Вместе с рассказом, также понемногу, будто затягивая прощание, утекли и сами эти года; конечно, они никуда не делись из истории, но перестали иметь значение и стёрлись из личности Лео Бомбы; вместе с этим пропал и тот художник Лео Бомба, которого знал мир. Опыт нивелировался, навыки свелись к нулю; пока дышал чужой внутри его головы, Лео оставался «растением», а значит – и художником, но теперь его развитие началось заново, от той же точки, в которой было в день исчезновения из дома матери. И пошло по иному пути, будто там была развилка, и Лео в этот раз свернул в другую сторону.
Он начал новую дорогу с того же, с чего и предыдущую. Он и дальше шёл «шаг в шаг» по своим следам, точнее, параллельно им, оставленным на соседнем пути. Он делал те же вещи, из тех же материалов, он повторял их, но они всё же были совсем другими. Изменился взгляд Лео на мир, а глаза Лео были глазами чужого, ведь у того вовсе не было глаз, и он питался теми образами, которые извлекал из головы Бомбы. Не секрет, до чего по-разному видят одно и то же яблоко разные люди. Так что теперь чужой получал совсем иную пищу. И это в нём появилась потребность переделать всё, что было сделано; он счёл первые варианты ошибочными.
Вещи были похожи; они различались на десяток линий, на величину угла их пересечений, на ширину штрихов – и в результате рождали иные ощущения.
Лео не задумываясь относил вещи в магазинчик на первом этаже, откуда они расползались по всему городу, по туристам, по заезжим деловым людям…
И самая удивительная вещь в этой истории, что до поры до времени его двойная жизнь сходила ему с рук. Он ваял подделки на самого себя, но они были столь не похожи в плане впечатлений, что люди и не видели сходства между товарами в маленьком магазинчике небольшого южного города и вещами великого Лео Бомбы. Откровенно говоря, никто из обладателей вещей из магазинчика и не видел вблизи творений Бомбы ранее, томившихся в частных коллекциях и ведущих свою особую жизнь на аукционах, периодически выбирая себе нового владельца. Они всё более росли в цене и отдалялись от простого народа.
Удивительным образом новые старые произведения Лео повели себя противоположным образом; будто компенсируя заносчивость творения прежнего Лео, они продавались за бесценок, если сравнивать с тем, сколько они могли бы стоить, а если – с другими сувенирами, то по вполне достойной цене. И попали в руки не коллекционеров, а обычных людей, тех, кто имел вкус к хорошим вещам, кто хотел увезти что-то на память о маленьком южном городе, и тем, кто не смог пройти мимо, увидев в витрине одно из волшебных произведений Лео. Те, прежние картины вызывали гамму чувств, но всё каких-то тревожных, смутных, как странные, на что-то намекающие сны. Новые возвращали ощущение детского счастья, хорошего дня с друзьями, третьего свидания. Хотя природа и тех, и тех чувств была одна, почему-то гранями они поворачивались разными.
За два года Лео Бомба прошёл заново прежний путь. Все его творения были повторены, переиначены, исправлены. И перед чужим встал выбор, каким ему быть дальше. Кто знает, чем он руководствовался, но, попробовав два способа смотреть на мир, он выбрал второй. И Лео остался Лео, и все его воспоминания были с ним, и этот новый взгляд стал вдохновением для чужого.
И только первое творение, что не имело двойника, вдруг решило пройти путь от домашней коллекции буржуа до известного всемирно шедевра. Конечно, мы можем только предполагать, что это было его целью, но старт оно взяло резвый, как раз для такой карьеры. Кто-то заметил, кому-то похвастался, кто-то решил оценить. И через год – как снежный ком на голову свалилась Лео новая слава – в кругах много более узких, чем прежде, но в этом не было ничего хорошего.
Лео Бомба никогда не продавал своих новых творений. Это делала Лиз, только она имела дело с владельцами магазинов, перекупщиками, оценщиками. Это маленький Лео когда-то столкнулся с трудностями, которые привели его к временной личности, для взрослого таких проблем не возникало.
Сумрак притягивает свет, но свет притягивает сумрак; и если «временный» Лео получил покой в награду за своё творчество, то тот настоящий, что даже не вёл учёт вышедшим из его рук шедеврам, привлёк внимание совсем не хороших людей.
Ходят слухи… нет, честное слово, ходят слухи, что есть на свете такая организованная преступность, что занимается «дойкой» «растений», «сенокосом», может быть так лучше сказать. Это как же возможно? Ходят слухи, да опять, ходят слухи, что не все «растения» посчитаны и каталогизированы, что иногда попадаются и дикие, неокультуренные, происходят из таких вот мест, в каком родился Бомба. Конечно, большинство там и растёт на правах сорняках, но кое-кто попадает в город, а потом и в оборот. Говорят, некоторые из них создают шедевры, только ничего не имеют с этого кроме светлой мягкой комнаты и хорошей еды, и телеокна в мир – тоже еды, только для своей тайное половинки. Иными словами, говорят, в мире есть особый вид рабовладельцев; произведения их незаконной собственности уходят, как водится, оголтелым коллекционерам, умеющим не видеть ничего за границами формы нового «шедевра-который-есть-только-у-них». Остальной мир – слепое пятно.
Другое дело, что кто бы смог в самом деле похитить Лео Бомбу? Это чтобы случилось в мире при таком раскладе, какой шум, скандал и вакханалия справедливости. Но разве знал кто-то, что тихонько расползающиеся по миру из небольшого южного городка шедеврики, принадлежат ему? В фокус внимания попала только Лиз.
И так уж случилось, что однажды Лео не нашёл матери в её доме, не нашёл в её городе, не нашёл её вообще. Те, кто похитил её не разобрались пока, как ошиблись; да и не стала бы Лиз говорить им, справедливо боясь, что тогда они возьмутся за Лео. Лиз… молчала. А они ждали приступа.
С Лео как раз случился его приступ. Самое время создать горестный шедевр, выплеснуть горечь и растерянность, злость и волнение. Но тщетно «чужой» стучался в его сознание. Тонкая мембрана разделяющая Лео и «чужого» стала бетонной стеной от земли до неба и бесконечной в обе стороны. Лео нужно было найти маму, а до «чужого» ему не было дела. В тот день «растение» Лео Бомба завершил свою карьеру. Не было борьбы, не было внешних признаков, ничего-ничего, кроме того, что «чужой» остался в прошлом. Секунда понимания, секунда невыносимой боли – и полное излечение. Наверное, навсегда.
А как же он оказался в тюрьме? Всё просто до безобразия. Попытка хищения своей же работы – правда, кто знал, что работа его? Он-то отследил судьбу двух пропавших вместе с Лиз картин, он-то нашёл их в коллекции одного нувориша среднего возраста и ума и огромного достатка, и даже забрался к нему в дом, может и с чьей-то помощью, в том он не признался. Очень желал прижать нувориша, вытянуть из него пароли-явки. Ему бы в полицию, но он всё сам, этот Бомба.
Только стоило ему оказаться не слишком далеко от собственных творений, и «чужой», чуя своё, стал биться об стену. Так Лео Бомба, всемирно известный художник попался на попытке кражи.
-Я держу! Я держу, держу, держу!... держу… твою руку, - вот что повторял совершенно безумный Леонид Бомба, когда его приехали арестовывать. У него, кажется, был приступ, но он ничего не рисовал. Только повторял эти слова.
-Держу твоё сердце. Ты – во мне. Держу, держу, держу…
Он говорил со своей матерью. Может быть, она его даже слышала.