Тисса
- Помню ли я?
И только здесь начинается настоящая история Лео Бомбы. Та история, о которой все знают. По правде говоря, хотя и считается, что его зовут «Лео Бомба», настоящим фанатам и знатокам отлично известно, что только имя – настоящее. По крайней мере, Лео сам назвал себя так; а вот «Бомба» - всего лишь прозвище, которое он получил, когда его первая – официально первая – работа увидела свет. Информационная бомба: перед творениями Лео люди беспомощны. Глядя на эти линии, орнаменты и завитушки, слагающиеся, как слова – в былины, в образ потаённого и неосознанного, любой чувствует себя как никогда уязвимым. Линии, орнаменты и завитушки проникаются тайным образом в закрома памяти, в те углы, в которые ты не то, чтобы боишься соваться, нет, просто не ведаешь об их существовании. И оказавшись лицом к лицу с тем, что дивёт в таких уголках, тебе всего только и остаётся – быть беспомощным, безоружным, безымянным. Между людьми нет разницу на этих планах – в тёмных уголках родовой памяти прячётся одни и те же доисторические создания.

Лео Бомба, гениальный подросток, самый известный из «растений», был найден на улицах одного приморского городка лишившимся памяти, не понимающим, кто он и где. Единственным, что он мог сообщить о себе, было имя. Он не помнил даже того, какой была его природа. И по началу оказался в обычном государственном интернате, но пробыл там меньше недели, когда напугал всех, превратившись в «чужого» и рыская в поисках объектов приложения своих потребностей-талантов.
Дальше он поступил в ведение специальных отделов социальных служб, где ему очень быстро нашли ответственных опекунов, имеющих опыт общения с «растениями»-подростками. И первое законченное произведение, по закону отходящее государству, дабы возместить расходы, полностью последние окупило. Лео стал знаменит в два дня, и с тех пор его благосостояние и известность только росли; ко дню совершеннолетия он был уже очень состоятельным молодым человеком, и мог заниматься всем, чем угодно.
Он перебрался в другой город, купил квартиру в старом квартале «антикварных» домов и наслаждался покоем и одиночеством. Прошлое, в виду отсутствия такового, его не тревожило, будущее мало занимало, а настоящее было… удобным. Он был доволен, и «чужой» в нём тоже был доволен, получив всё, что было ему нужно.
Он мог позволить себе не продавать творения «чужого» сразу, в деньгах он не нуждался. Один из немногих «растений», он делал мини-выставки, закончив очередную серию произведений. Среди коллекционеров собрать такую серию считалось удачей; конечно же, целиком она ценилась больше. Выставки были тихими, «для своих», не потому что больше туда никого не пускали; но Лео не печатал афиш, все, кому было нужно, узнавали о готовящемся мероприятии и так.
«Чужому»нравилось внимание; Лео ощущал его отстранённые, очень бледные и размытые эмоции – тёплое чувство довольства.
А Лео нравилось наблюдать за людьми. Он не понимал, чем вызвана их реакция на путанные линии его рисунков; для Лео линии оставались линиями. Зная и понимая, что «чужой» изобразил в этот раз, Лео не чувствовал никаких волшебных головокружений, захватывающих дух кинестетических иллюзий и прочего, о чём делились друг с другом зрители.
Но Лео тогда не подозревал, какой ещё финт подкинет ему судьба. Любой другой на его месте почти наверняка пытался бы узнать что-то о своём прошлом, обрести воспоминания, припомнить хотя бы имя-фамилию – без собственного имени людям тяжело живётся. У Лео было имя, но фамилии ему всё же не хватало. Но он не предпринимал никаких шагов, не прикладывал усилий и не ходил к специалистам; казалось, он не нуждался в прошлом.
На самом деле это было не совсем так. В прошлом не нуждался «чужой»; он вообще не умел воспринимать времени, для него был лишь настоящий момент истинным, и трогательное чувство ностальгии или же тревожное ожидание будущего, свойственные людям, не были ему присущи. Его эмоциональные запросы были скромны, а что касается личностной идентификации, то он и без прошлого знал, кто такой.
Человеческая часть Лео была подавлена «чужим». Лео не знал этого, а врачи, наблюдавшие его подростком, не смогли сделать однозначных выводов. Они, может быть, что-то подозревали, следуя профессиональной интуиции, но не находили достаточных признаков, чтобы подтвердить догадки. Так что финт судьбы стал для Лео полной неожиданностью.
Однажды утром он проснулся, твёрдо зная, кто он.
Не было чувства прорванной плотины и нахлынувших воспоминаний или внезапно разошедшегося тумана, он просто стал знать, как раньше – больше десяти лет, не знал. Это случилось так, как если ты одним не очень хорошим днём находишь седину на висках. Не отследить этапы её появления, но теперь она есть и дальше ты будешь с ней жить.
Память просто была.
Лео не был эмоциональным человеком, не в силу своей «растительной» природы, в силу характера. Но в то утро его придавило осознание того, что, должно быть, происходило все эти годы с его матерью. Даже он понимал, что исчезновение сына не могло не стать для Лиз тяжелейшим испытанием.
Возможно, она искала его, но, будучи жительницей края гор и озёр, не подумала, что может обратиться к властям. Её поиски, наверняка, сводились к бесконечным кругам по городу, а потом, возможно, по пригородам, соседним городам… Всё по кругу, безнадёжное и бессмысленное движение.
Это было правдой.
Круги, что за эти годы сделала Лиз, уже давно не поддавались счёту. За первый день она обошла только ближайшие кварталы, но сделала это так тщательно, как никогда бы не сделали полицейские; она подслушивала под дверьми, заглядывали под капюшоны и шапки, проверяла автобусы и припаркованные машины, мусорные баки, другие убежища. Поняв, что Лео пропал, она тут же пустилась в путь и остановилась лишь поздно вечером. Так продолжалось и последующие дни.
Потом настала её смена; ей нужно было работать – по многим причинам, это она понимала, но остальное время, кроме нескольких часов беспокойного сна, который так никогда больше не наладился, она посвящала поискам. Она стала местной сумасшедшей, безвредной, но временами досаждающей. К ней нужно было привыкать; приезжие иногда пугались, но полиция её не трогала: она никогда никому не угрожала и не причиняла вреда. К тому же слух о том, что она ищет пропавшего сына, шёл за ней; всё же пропажа ребёнка не осталась незамеченной. Большинство, впрочем, считало это просто легендой, не веря в то, что пропавший сын не был выдумкой. Тем более что от самой Лиз никто ничего такого не слышал.
Прошло время, она обошла город, пригороды, несколько ближайших городков – на большее её не хватило; потом она «вернулась» в город. Ей стало казаться, что однажды что-то в пространстве или времени сдвинется, и Лео просто появится на этих улицах, может быть, даже таким же, каким исчез. У неё оказались уникальная память и отменная наблюдательность. Она выучила всё, что было в городе, наизусть; она отмечала перемены, которые происходили в нём, и в её памяти существовало теперь множество образов этого города, различающихся зачастую малозначимыми мелочами. В любой момент она могла бы воспроизвести каждый из этих образов, если владела бы хотя бы каким-нибудь методом воспроизведения. Но ни человеческого, ни «растительного» таланта у Лиз не было. Только отчаяние и боль от потери, неожиданные для неё самой. Раньше она не знала, что сын значит в её жизни так много. На самом деле, вся жизнь Лиз была выстроена вокруг Лео.
Для матери естественно любить своего ребёнка; естественно также так или иначе привязываться к человеку, с которым долгое время живёшь рядом; но чувство Лиз было сильнее «обычной» материнской любви, родственных связей. Сознание и душа Лиз были зафиксированы на Лео, как на центральной точке мироздания. Всё мерилось по отношению к нему, и всякая вещь определялась, как полезная или опасная, приятная или неприятная, исходя из этого критерия.
И в этом смысле она, безусловно, была сумасшедшей.

Однажды ночью, внезапно и тайно, Лео Бомба вернулся в маленький южный город. Он пришёл в парк, вдыхал свежий прелый воздух, пинал палую листву, мёрз на холодном ветру. Он чувствовал себя человеком. В эту ночь чужой в его голове затих впервые; пока – ненадолго, но уже по-настоящему. Исчез за той стеной, из-за которой и не должен был никогда выходить, из-за которой попал в человеческий мир в нарушение всех законов. А Лео чувствовал – запах, холод, ночь; он испытывал эмоции по их поводу, и это было ему в новинку. Он даже не понял тогда, что это – эмоции.
Под утро Лео постучал в служебную квартиру, откуда исчез почти пятнадцать лет назад. Он был уверен, что найдёт свою мать там, и не ошибся.
Более того, она даже не спала в этот час. Почему-то она не испытывала потребности в сне в том же объёме, как раньше; говорят, под старость люди спят всё меньше, но ни у кого не повернулся бы язык назвать Лиз старой. Возможно, то состояние полутранса-полусна, в котором он бродила по городу, как-то заменяла её телу и мозгу естественный вид отдыха.
Лиз открыла дверь. Какое-то время они просто смотрели друг на друга, в неясной предрассветной дымке привыкая заново к этому. Если разлука была очень длительной, нужен особенный период при встрече, когда память подспудно изменившая образ близкого человека соотносит свои придумки с реальностью. Нужно время на совмещение бывшего раньше, созданного воображением и настоящего.
Когда положенное, недолгое, время прошло, Лиз отступила назад и впустила сына в дом.
С того часа Лео Бомба, строго говоря, этот дом не покидал. Он возвращался в тот город, где жил официально, он существовал для мира как прекрасный гравёр и художник, но это были видимости, фантомы, созданные для других людей. Настоящий Лео оставался всё там же, с матерью, в тесной служебной квартирке.