Тисса
- Помню ли я?
С гор спустился человек, шесть лет назад бежавший туда сломя голову. Спускался же он, напротив, неспешно, а собственно и некуда ему было спешить. Его жена-нежена по-прежнему жила в том же самом доме у того же самого озера, в чём он был уверен, а что до ребёнка, то человек о нём помнил как-то смутно. Люди образованные называют такой эффект «вытеснением»; а в случае человек с гор этот эффект усугублялся ударом, полученным им пару лет назад во время драки с компаньоном, когда они делили десяток угнанных у соседнего племени овец. Удар пришёлся так удачно, что с той поры человек с гор, бывало, впадал в состояние, когда за себя не отвечал, а своих поступков потом не помнил. Таким образом, восстановилась некоторая жизненная справедливость, и отец стал походить на своего сына.
Итак, одним тёплым осенним вечером человек спустился с гор к самому большому во всём крае озеру и знакомой дорожкой подошёл к дому оставленной им женщины. Если бы его спросили, что он вообще забыл здесь, он бы посмотрел на спрашивающего взглядом бугая, чьи глаза всегда налиты кровью; такой взгляд у него бывал каждый раз, когда его ставили в тупик глупыми вопросами. В основном вопросы касались его намерений и причин его поступков; а дело-то было в том, что у него не было на них ответов, потому как после того памятного удара он приобрёл ещё одну особенность: частенько он делал что-то не потому, что у него была на то причина, а потому, что ему это просто пришло в голову. Но он, разумеется, считал, что причина была и очевидная, и потому не терпел глупых вопросов по таким поводам.
В этот вечер Лиз не было дома, что вовсе не было удивительно. А её сын был дома, что тоже не было удивительно, так как у него в этот день был приступ.
Горец обошёл вокруг дома, заглядывая в окна; с северной стороны он наткнулся на два окна, что были полностью закрыты ставнями – и изнутри. Ничего такого он не мог вспомнить раньше, и ставни даже всколыхнули в нём лёгкий интерес. Однако у него была цель, и он не мог отвлекаться на такие мелочи. Ему нужна была Лиз и с каждой минутой всё сильнее: он начинал погружаться в то беспамятное состояние, в котором уже натворил достаточное количество бед.
Обойдя дом, но не заметив Лиз, он вернулся к крыльцу и поднялся на три ступеньки. Взявшись за ручку двери, он как раз достиг момента, когда полностью погрузился в темноту. И порог переступил уже в полностью беспамятном состоянии. Если бы его жена-нежена была дома, кто знает, какой бедой это обернулось.
Но дома было только существо, что жило в теле его сына. И это было способно на ещё более дикие вещи, чем сам горец, и оно было бы очень опасно для того, кто посмел бы оторвать его от работы.
Это существо старательно шкурило бока доски, собираясь наконец-то переводить линию узора на них; хотя обычно оно не реагировало ни на что вокруг, в этот раз, едва в доме раздались шаги чужого, оно остановило работу и подняло голову. Оно прислушивалось глазами, вращавшимися так свободно, как вроде бы не могут делать человеческие глаза. Шаги приближались и удалялись: горец искал Лиз, а существо настораживалось всё больше, оно уже выпустило доску из рук и поднялось с пола, держась неестественно прямо, опираясь как будто только на носки – между пятками и полом оставалась заметная щель. Любой из специалистов по «растениям» продал бы немало, чтобы оказаться свидетельством подобного: то, что «растения» чуют настоящую опасность во время припадков, что они могут защитить себя, предпринять активные действия, - никто не знал этого наверняка, и можно было бы написать диссертацию, можно было бы совершить научное открытие, если бы можно было увидеть то, что происходило сейчас в этом маленьком доме.
Горец обходил комнату за комнатой; по правде говоря, их было не так уж много, так что он скоро очутился перед закрытой дверью. Его глаза тоже пугали, но в отличие от глаз Бомбы, они были почти недвижимые, стеклянные, как у плюшевого зверя или чучела. Его глазами тоже смотрело другое существо, правда, это было всего лишь безумие.
Человек в здравом уме никогда бы не открыл так запертую дверь; но горец не мог сделать верных выводов из того, что окружало его, и он снял все три засова и повернул ключ в большом сложном замке. А потом открыл дверь. И два существа посмотрели друг на друга сквозь две пары человеческих глаз.
Как и что произошло дальше… случилось нечто очень нехорошее, вот что. Наверняка так, потому что когда Лиз вернулась домой, она нашла кровь – не много, но и не мало, - уже впитавшуюся в доски пола перед открытой дверью «рабочей» комнаты сына. Ни капли не попало за порог, но сам порог был просто залит ею. Не было ни тела, ни каких-либо разрушений, только кровь. А Бомба, с израненными руками, с ободранными ногтями, в испачканной в крови одеждой, продолжал аккуратно вести линию через бока деревянной доски.
И почему-то именно в тот момент Лиз поняла, что им пора уезжать из родной края.

Но легко было это решить, нелегко сделать. Куда уезжать? Допустим, в большой город, как делают все, кто ищет лучшей доли. В какой именно? В этих обстоятельствах можно выбрать наугад, случайно, положившись на знаки и волю судьбы. А как выжить в этом большом городе, что делать там, чем заниматься? Как устроиться там, где до них уже потерпели жизненное фиаско большинство тех самых искателей лучшей доли?
Будь у Лиз побольше информации о внешнем мире, она могла бы попытаться выбрать город, где много туристов, а значит всегда есть спрос на самые странные «сувениры». В таком городе можно было бы попытаться продать результаты приступов её сына, да и она сама нашла какую-то работу, где не нужно образования, только старательность и трудолюбие.
Хотя, будь у Лиз побольше информации о внешнем мире, она никуда бы не поехала, так как знала бы, что невозможно таким, как они, выжить в любом большом городе. И кто знает, как бы и на чём закончилась история Лео Бомбы.
Но у Лиз не было ни пугающей информации, ни полезной, да и почему-то матери Бомбы не пришло даже в голову тогда как-то пополнить свой архив сведений. Единственная мысль, что владела ей, - мысль о бегстве. Растущее с каждым днём чувство приближающейся беды давило на неё, подгоняло её, не оставляло выбора.
Медленно, понемногу Лиз сворачивала налаженный быт – отбирала вещи, которые нужно будет взять с собой, и те, которые можно будет быстро продать в последний момент или потом, если понадобятся деньги. Высчитывала и прикидывала что-то, строя незамысловатые планы. Нашла старую карту страны и выбирала на ней города, не подозревая, что многие поменяли названия, а некоторые исчезли, и множество других появилось с той поры, как была выпущена эта карта.
Она съездила на станцию и изучила расписание поездов, большинство из которых пролетало их край насквозь, но некоторые всё же останавливались на несколько минут. В конце концов, она выбрала город, практически наугад. Поезда до него не шли (на самом деле, город сменил имя), но она запомнила направление и выбрала поезд, которые направлялся на юго-восток.
И осталось только дождаться, пока сын закончит очередную работу и получит на неё аванс. Конечно, жаль было, фактически, отдавать её за бесценок, ведь большую часть цены они уже не смогут забрать. Но и треть больше, чем ничто.
А существо, живущее в Бомбе, будто тоже знало об их планах и спешило, как никогда раньше. Забросив всю «мелочь», Леонид занимался только картиной и за несколько недель закончил лунный пейзаж, столь тревожный и притягательный, что сам не мог смотреть на него спокойно. Довольный продавец сувениров, предвкушая немалую выручку, заплатил большой аванс за пейзаж. Не подозревая, что финансирует исчезновение источника доходов, к которому уже начал привыкать.
И через сутки, рано утром Лиз и Леонид Бомба покинули свой дом на берегу озера, направившись к автобусному шоссе, где ходил транспорт до станции.
Юго-восток в качестве направления бегства был выбран потому, что на старой-старой карте, неизвестно отчего завалявшейся в кладовке уже покинутого дома семьи Бомба, примерно в этом направлении располагалось море. Всю жизнь прожив на озере, Лиз хотела какого-то напоминания о нём; море представлялось ей озером-переростком. Она знала, конечно, что вода в морях солёная, прибрежный климат совсем не такой, как горный, но край гор и озёр в стране был только один, а реки… реки похожи на озёро ещё меньше, это точно.
Для «растений» часто внешний мир не представляет значительного интереса даже как поставщик впечатлений для будущих работ. В своих душах все они хранят потаённый сад, мир волшебных дум, и больше обращены в его сторону. Но определённая часть их умеют получать удовольствие от созерцание и нового, и старого, как обычные люди, и коллекционировать воспоминания об интересных вещах и необычных видах. И Бомба с большим интересом рассматривал всё, на что падал его жадный взгляд: впервые за двенадцать без малого лет он оказался за пределами родного посёлка. Мир на глазах приобретал иные размеры и изменчивые, разнообразные формы. Путешествие на поезде превратилось для Леонида в удивительное приключение, тем более авантюрное, ведь они не знали, куда именно едут.
Кстати о годах; через неделю Леониду Бомбе должно было стукнуть полные двенадцать лет. Переходный возраст, пубертатный период превращался из неотвратимого будущего в настоящее, а Лиз, с опаской ожидавшая этих изменений, так и не знала, каких же неожиданностей нужно ждать от того чужого, что жил в его сыне. Есть ли у него такие же потребности и стремления, как у людей, те самые, что просыпаются примерно в этом возрасте. Или же он готовит Лиз и её сыну иные изменения, пугающие, извращённые, неисполнимые? А может быть, присутствие чужого вовсе лишит Леонида свойственных мужской природе особенностей?
До того, как она начнёт получать ответы на эти вопросы, они должны оказаться в надёжном месте, решила Лиз, когда только начала думать о побеге. Они не справятся со всеми напастями сразу, и потому ещё она не могла долго выбирать и рассчитывать, ведь время неумолимо подгоняло её – быстрей, быстрей найти убежище, определиться, закрепиться на новом месте.