Тисса
- Помню ли я?

Настоящая жизнь только летом; но лето проходило так быстро, что ему приходилось вести счёт времени, как деньгам, записывая расходы по столбикам. И всё равно, когда с наступлением очень короткой осени он принимался за сведение баланса, всегда находились пара-тройка десятком минут, потраченных впустую. Каждый раз он злился на себя; иногда, если минут выходило уж слишком много, злость превращалась в какой-то туман, и внезапно он обнаруживал себя разрушающим дворовые постройки или методично швыряющим камни по давно разбитым стрелковым мишеням. Потери времени убивали его, ведь у него было столько делом коротким летом, и страх не успеть и потерять был его главным страхом, давно застлавшим страх смерти.
К концу осени, покончив с подсчётами и отпраздновав последний тёплый день, он загонял своих кошек домой и закрывал все окна и двери. Заводил вечный двигатель и опускал стальные ставни на окнах; обходил дом, проверяя, не образовались ли в броне слабые места. На этом заканчивались его осенние дела и заканчивалась сама осень.
Наступала слишком долгая зимняя ночь.
Дел почти не было, и время теперь было слишком много. Он старался спать как можно больше, беря пример с кошек, буквально на глазах, за два-три поколения приобрётших способность к подобию зимней спячки. Сам он ещё не обладал таким контролем над сном, но кое-что и у него получалось. Кроме того, ему давно уже удалось создавать себе сновидения самостоятельно; он предпочитал видеть сны о свете и воде, о тёплых лучах, растапливающих снег, и ветре, несущем запахи воды. О весне, которой больше не было нигде в мире, кроме его снов. Он был её последним вместилищем; маленький слабый человечек с мерцающей искрой разума заключил в себе всю весну, спася её от полного уничтожения, - вот как он думал о себе иногда.
Была ещё причина для долгих снов: спать, когда наставал зимний день, было невозможно. Снег начинал светиться так мертвенно и пугающее, что ни одно живое существо, даже самое примитивное, не могло не бояться этого снега. Все прятались по своим норам, и человек, прихвативший с собой несколько тёплых пушистых кошек, не был исключением. Он знал, что его убежище служит ещё и другим существам – насекомым и даже бактериям, и что в этом смысле он тоже участвует в спасении мира.
Этот страшный зимний день длился не очень долго, он никогда не мог сосчитать, сколько именно, забывая от нарастающего ужаса правила счёта и теряя способность ко сну. В конце концов, ужас достигал максимума, и там, за окном нечто тоже достигало максимума и взрывалось к чёртовой матери.
Тучи уходили с неба, потревоженные волной, и появлялось солнце, а потом мгновенно таял лёд, и спасшиеся существа вылезали из своих убежищ, чтобы в который раз увидеть мир после Суда.
Каждый год зима взрывалась и порождала лето, как это случилось однажды, когда его виде ещё правил этой планетой. Мир повторял эту историю снова и снова, будто мелодия его существования была записана на граммофонную пластину, которую заело из-за глубочайшей царапины. Из-за раны, зиявшей в реальности.
Он открывал дом, выпускал радостно задирающих трубой хвосты кошек и забывал о кошмарной бессоннице радиоактивного дня; его настоящая жизнь была только летом, и он тоже начинал её снова и снова.