• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:13 

Последнее небо

- Помню ли я?
Последнее небо было чёрным, как улыбка моего проводника.
-Она здесь?
Вопрос был риторическим, но проводник кивнул и отступил в тень.
Безглазое существо с повадками сонного хомяка почтительно придержало передо мной дверь, когда я входил внутрь шара.
-... это как фотография: жанровая сценка, или пейзаж, или что-то концептуальное с подтекстом. Только словами. Да, репортажи сегодня не котируются...
Фрейя читала лекцию существами, явно бывшим в родстве со швейцаром. Она почувствовала, что пришёл я, прервалась, обернулась ко мне и улыбнулась своей звёздной улыбкой.
-Ты пришёл.
Подойдя, она тщательно поцеловала меня, повторяя древний божественный ритуал, и тут же нахмурилась:
-О чём?
Я не стал отпираться, раз уж она прочла мои мысли:
-О космосе. Пейзаж, я думаю.
Она вздохнула:
-Когда же ты вернёшься сюда?
-Когда пойму всё.
Я обвёл рукой видимую часть последнего неба:
-Всё это. Зачем оно мне? Почему мне? Что я могу сделать с этим и с собой? О чём это всё...
Фрейя пожала плечами. Она уже не раз это слышала. Я понимаю, она ждёт моего возвращения с начала времён.
-Держи, - сдержанно сказала она, вручая мне то, за чем я явился. И всё уплыло, сон кончился, а последнее небо - безглазый, но тысячеокий космос, осталось. Он всегда там, когда бы я не открыл глаза, когда бы не поднял голову, когда бы... . Всегда со мной. Мне кажется, мы с ним созданы друг для друга; я хочу знать о нём всё, у меня впереди вечность.

Он всегда там, когда бы я не открыл глаза, всегда со мной. Но это всего лишь пустота.
Я в пустоте, я и есть пустота. Меня ждёт конец всех времён. Меня ждёт Фрейя. Я, наконец-то, это понял.

16:11 

Не дышать

- Помню ли я?
- Скафандр-то застегнул? - добродушно спросил в наушниках голос Второго Штурмана.
-Да, - стараясь не раздражаться, ответил Седьмой Пилот. Он терпеть не мог глупые вопросы.
В шлюз пополз болотного цвета дым, а на самом деле туман. Снаружи сейчас утро.
Седьмой Пилот вышел из корабля и испуганно зажмурился. Неприятно видеть сиреневое солнце. Он почувствовал сильный поток воздуха, очень сильный, раз ощущался даже сквозь скафандр, и обернулся. Как раз успел увидеть, как люк шлюза закрылся.
-Что такое? - безмерно удивлённый, спросил Седьмой Пилот. Голос в наушниках ответил:
-Помнишь Милу?
-Какую Милу? - ошарашено спросил Седьмой Пилот, осознавая, что это голос Восьмого Техника.
-Твою подружку Милу, - терпеливо ответил Восьмой Техник.
-Не помню я никакую Милу, что за шутки! - разозлился Седьмой Пилот, подходя к шлюзу и зачем-то ощупывая дверь.
-Она была моей женой, - грустно сказал Восьмой Техник. Седьмой Пилот прикусил язык от неожиданности, правда никакой Милы так и не вспомнил.
-Диссертация, - коротко сказал голос Третьего Капитана. Это Седьмой Пилот помнил, а потому испугался, и у него по спине поползли капли холодного пота.
-Где Второй Штурман? - растерянно спросил он.
-Здесь, - ответил Второй Штурман. - Но у меня тоже...
-Что? - пробормотал Седьмой Пилот. - А тебе я что сделал? Мы же в школе вместе учились!
-Да, - согласился Второй Штурман. - Я тебе ещё тогда завидовал. Помнишь твой классный охотничий нож?..
Пилот прислонился шлемом к шлюзу.
-Второй, Восьмой, Третий, - пробормотал он. - А, Второй, Восьмой, Третий? Вся смена... сговорились...
Но голоса в наушниках молчали.

16:07 

Две буквы

- Помню ли я?
Господин Диго ди Гиромо умирал мучительно. Дети, внуки, правнуки почтительно стояли около его постели толпой, не решаясь присесть. Господин Диго ди Гиромо всегда отличался суровым нравом и ни старость, ни его нынешнее состояние этого не исправили. Даже на смертном одре глава рода ди Гиромо вполне мог собраться с силами и ткнуть в непочтительного родича пальцем, что означало: "Лишаю тебя наследства!". Принесли даже двухмесячную праправнучку; ребёнок на удивление спокойно спал на руках матери, которая стояла, прямо держа уже давно болевшую спину, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить ребёнка и не привлечь к себе внимания.
Была ещё одна причина, по которой все собрались вокруг постели господина Диго ди Гиромо. Родичи ловили каждый всхлип и жуткое бульканье, которые издавало горло умирающего. Увы, ещё два месяца назад он начал терять речь и к этому времени не мог произнести ни одного связного слова, но во всех ещё теплилась слабая надежда, что в последнюю минуту он всё же что-то скажет. Эта же надежда поддерживала жизнь в умирающем.
Городской архивариус был уже здесь - вместе с последним томом родовой книги ди Гиромо. Книга была гордостью всего рода и на протяжении столетий, когда всё увеличивалось количество её томов, она всегда занимала почётное место в "посмертной" комнате городского архива. Последние слова тысячи ди Гиромо были в ней, и так продолжался древний благородный род.
В отличие от родных умирающего, архивариус мог позволить себе сидеть, чем и пользовался. Он был совершенно уверен, что последних слов господин Диго ди Гиромо не произнесёт.
-Умер, - проговорил кто-то. Остальные подались вперёд.
-Умер?
-И ничего не сказал?
-Как он мог?!
Архивариус вздохнул.
-Граждане Гиромо, - произнёс он, и все обернулись, неприятно поражённые тем, что это прозвучало вместо "господа ди Гиромо". - Я сожалею, но...
И бывшие ди Гиромо, не веря своим глазам, смотрели, как ритуальным ножом архивариус стирает с титула книги частицу "ди".

13:26 

Я не знаю (21)

- Помню ли я?
Так что какое-то время её родители полагали, что Одри – просто спокойный и задумчивый ребёнок; то, что было первыми, ещё очень легкими приступами, воспринималось как уход в себя, а то «дожигание», которое заставляет взрослое «растение» после приступа иногда кататься по полу от боли, в то время выглядело как кратковременное резкое, но не удивительное для ребёнка увеличение активности. И только в пять с половиной лет, когда впервые после приступа Одри потеряла сознание, Анна, которая уже начала что-то подозревать, отвела её к врачу. Истина выяснилась почти сразу же, и Николай, который в то время был в отъезде по работе, вернувшись, нашёл Анну в тихой истерике, продолжавшейся уже третий день, иногда переходившей и в истерику настоящую.
Это был первый и единственный момент слабости, который Анна допустила за всю жизнь. Дальше она оставалась спокойной всегда, что бы не происходило: и тогда, когда в переходном возрасте приступы у Одри затягивались на сутки, и когда её дочь втихую отказывались принимать в университет (Анне пришлось «дойти» до самого государственного комитета по образованию), и во многих других случаях, которые закончились бы для всех много печальнее, если бы не внутренняя сила Анны.
В то же время она всегда знала, что если бы рядом с ней не было Николая, вся её сила обратилась бы в такую вечную истерику; и, кроме того, теперь к её любви к мужу добавилось и непроходящее чувство искренней благодарности, ведь всё же Одри не была его родной дочерью.
Итак, Одри выросла и оказалась в университете. Небольшой процент «растений» получают высшее образование, не только из-за негласного нежелания руководства ВУЗов принимать проблемных студентов, но и по причине психических особенностей, далеко не всегда позволяющих им обучаться по принятой системе. Однако, Одри, которая и повзрослев, осталась не совсем обычным «растением», эта система обучения подходила идеальна.
Одри стала историком. Выбор специальности, как и у других «растений» в таких случаях, был продиктован желанием понять, в чём причина её болезни и как, каким образом, можно от неё избавиться. Хотя в таких случаях большинство изучало медицину, генетику или даже ботанику, Одри выбрала именно историю: она хотела найти первопричину, узнать, с чего всё началось. Но оказалось, что сведения по этому вопросу были достаточно скудны, а при погружении «вглубь времён» вообще начинали сводиться к смутным легендам, интересным, спорным, но не могущим служить основной исторического знания.
Так что Одри получила интересную специальность и любимую работу, но, как и все остальные её коллеги по несчастью, ни на йоту не приблизилась к ответу, который мучил её почти всю сознательную жизнь.
Именно об этом она рассказала Михею по дороге в кафе, а потом за чашкой кофе. Спокойно, обстоятельно она изложила краткую историю своей жизни, как она её помнила, и своей – закономерной – неудачи. И в конце сказала вот что:
-И когда появились вы, ещё самый первый раз, у меня… возникло такое ощущение, сумасшедшее и, конечно же, безосновательное, что вы можете дать мне ключ к разгадке.
И после небольшой паузы добавила:
-Хотя если бы вы знали его, то давно перестали бы быть «растением».

15:47 

Я не знаю (20)

- Помню ли я?
Мать Одри – Анна, жила в «самом маленьком и скучном городе на планете» - так она называла его мысленно и в разговорах с друзьями, хотя при родителях, свято верящих, что их город – самый лучший, она этого не произносила.
Конечно, она хотела уехать из города, как только представиться возможность, и всеми силами эту возможность приближала. Она давно продумала маршрут, тактику выживания в большом городе и просчитала то количество денег, которое ей понадобиться на первое время. В отличие от многих таких планов, её был вполне жизнеспособным и разумным, и вполне осуществимым.
Однако время внесло некоторые коррективы в него. За два дня до своего 17-го дня рождения, совершенно случайно, Анна узнала, что делит со своей лучшей подругой не только платья и секреты, но и парня. Это было неожиданностью для них обеих, парень же был шокирован тем, что всё открылось, и через несколько часов исчез из города.
Позже, спустя месяц сначала подруга Анны, а потом она сама обнаружили, что им обеим парень оставил по «подарочку» - обе они оказались беременными, да и срок был примерно одинаковым. Пока Анна думала, что делать и взвешивала все возможные варианты решения и их последствия, подруга рассказала обо всём своему старшему брату, который рассудил, что голова болеть по поводу ближайшего будущего должна не только у девушек. И за пару дней отыскал парня и приволок обратно. Испуганный виновник событий был готов жениться, но, совершенно логично, только на одной из девушек, и, кажется, ему было всё равно, на которой.
Решать надо было быстро. Анна, зная, что её подруга мягче и слабее её, а также понимая, что замужество на всегда привяжет её саму к родному городу, решила уехать. Ей ещё не хватало некоторой суммы денег, и эти деньги ей одолжил брат подруги, причём Анна настояла, что берёт в долг, и обещала отдать их, как только сможет.
Через неделю она покинула город, оставив родителям записку, в которой, однако, ни слова не было о том, что у их дочери скоро будет ребёнок.
Ребёнок всё усложнил для Анны, но и тогда у неё уже были твёрдый характер и упрямство, она добивалась любой цели, которую намечала себе. Через два года, после её отъезда, брат подруги – Николай, получил письмо от неё. К тому времени он сам уже уехал из города, и письмо шло до него долго, пересылаемое от одного его бывшего места жительства, до другого. В конце концов, взглянув на обратный адрес, Николай понял, что с Анной они уже несколько месяцев живут в одном городе. Совершенно логичным казалось навестить её, что он и сделал, а потом выяснилось, что вместе им жить лучше, чем по отдельности. И следующие годы так и было: так Николай превратился в отца Одри, которая никогда не узнала, что он не её биологический отец.
В отличие от большинства детей, Одри превращалась в «растение» постепенно; точнее, признаки её непохожести на остальных, первые три года не проявлялись, да и потом долгое время оставались слабыми.

15:55 

Я не знаю (19)

- Помню ли я?
Однако, когда, прождав полчаса на другой стороне дороги, наблюдая за выходом из лектория и автостоянкой при нём, Михей, чувствуя себя заправским сыщиком, одним из своих нелюбимых персонажей, увидел Одри, спускающуюся по ступенькам крыльцам, то почувствовал не просто робость, а чувство страха, сжимающее внутренности. И, по чести сказать, преодоление этого страха Михей позже приравнял для себя к самым трудным и важным поступкам в своей жизни.
Лишь сделав первый шаг, тот, на который всегда сложнее всего решиться, он уже побежал с невероятной скоростью через дорогу, по счастью пустую, и напугал профессора Таймазову, практически упав на багажник машины, в которую она уже садилась.
Минуты две длилась молчаливая сцена: Михей, опирающийся о багажник, восстанавливал дыхание, а Одри смотрела на него, замерев возле дверцы водителя.
-Я чувствовала, что вы ещё где-то недалеко, - наконец, сказала профессор.
Михей ответил через секунду, выровняв дыхание:
-Меня зовут Михей Михайлчик…
Одри кивнула, но своё имя не назвала, может, полагая, что оно и так известно, а может, показывая, что не доверяет Михею Михайлчику.
-Я… - Михею выпрямился. – Я хотел бы угостить вас кофе, профессор.
Одри заметно расслабилась, даже её голос стал другим, когда она уточнила:
-Сейчас?
-Если у вас есть время, то да, - Михей, тем не менее, приготовился к отказу.
-Да, есть, - ответила Одри. – Вы на машине?
-Нет, я хожу по городу пешком.
-Тогда садитесь, - Одри открыла дверь водителя. – Садитесь, я сейчас сниму блокировку.
У Одри были причины поступить так – достаточно неострожно, сажая в машину незнакомого человека. Хотя «растения» по умолчанию доверяют друг другу, всё же поступок Одри был в некоторой степени необычным. Но причины, причины этого были ещё более необычными.

21:28 

Я не знаю (18)

- Помню ли я?
Приближение Одри он почувствовал рано, как и должно было, когда она только подъехала к зданию лектория. И чувствовал дальше каждое её движение: как она поднимался по лестнице, заходила в преподавательскую, шла по коридору к аудитории, а потом по проходу к кафедре. Он не слышал её шагов, заглушённый шумом, производимым слушателями и затихшим только, когда профессор заняла своё место за кафедрой; но он «слышал» всё это с помощью своего противоестественного чутья.
Профессор скользнула взглядом по первым рядам и, кажется, на секунду задержала его на Михее, но последний не поручился бы за это. Он понял, что Одри его не чувствует, ведь в отличие от него не напрягала чутьё что есть силы, чтобы почувствовать, есть ли поблизости кто-то «свой».
Её накрыло, как и прошлый раз, со значительным опозданием, минут через пятнадцать после начала лекции. Она также запнулась на середине фразы, уже с беспокойством, а не с недавним равнодушием, осматривая ряды слушателей, и сразу же нашла источник – человека в третьем ряду, закрывшего глаза и сохраняющего на лице выражение не то крайней заинтересованности, не то ожидания чего-то. В тот же момент Одри вспомнила его; не его лицо, конечно же, которое она и не могла разглядеть полгода назад, а ту особую «метку», которая неповторима для каждого растения.
Одри продолжила лекцию, никак не выдавая себя больше; она больше не смотрела в сторону своего «коллеги». А Михей открыл глаза, как только снова услышал её голос; и хотя он почему-то испугался и закрыл глаза в самом начале лекции, в ожидании, когда же профессор почувствует его присутствие, теперь он не отрывал от неё взгляда в надежде, что она посмотрит на него. Отдавая себе отчёт, что его поведение кажется странным, он, тем не менее, не сделал ничего, чтобы изменить его.
По окончании лекции Одри собрала бумаги с невероятной скоростью и почти выбежала из аудитории, так что Михей не успел не то чтобы подойти к ней, но даже выбраться со своего места к проходу между рядами. Однако, в любом случае, он прекрасно знал, где она в данный момент. И всё, что ему было нужно, - успеть поймать её до того, как она доберётся до машины. Это оказалось не сложно сделать; Михей, расталкивая других слушателей, выбрался из аудитории и понёсся вниз по лестнице, перепрыгивая по ступенькам. Он пообещал себе, что обязательно поговорит с Одри сегодня.

20:00 

Я не знаю (17)

- Помню ли я?
Михей дослушал лекцию и ушёл; да, он испугался, сбежал, это правда. Ни он, ни его жена никогда не говорили об этом, о самой первой своей встрече. Считалось, что первой встречей была следующая. Не говорили, потому что он испугался, а она – нет. Одри хотела понять, почему тогда её чутьё дало сбой, а Михей предпочитал никогда не знать этого.
читать дальше

21:25 

Я не знаю (16)

- Помню ли я?
Семей-«растений» не бывает, Михей и Одри Михайлчиковы были единственным примером.
читать дальше

13:13 

Я не знаю (15)

- Помню ли я?
-Иди сюда, - Михей поманил дочь пальцем.
Марианна нехотя подошла.
читать дальше

21:55 

Полёт навигатора по великой степи

- Помню ли я?
Земля, песок, трава – в разные стороны бежит пространство, огибая нас, не смея пройти границу воздушного туннеля. Ветер воет, скользя зубами по прочному корпусу, воет от бессилия, от отчаяния. Отчаяние – это когда прошлого становится больше, чем будущего. Мы бежим оттуда, где прошлого уже слишком много, бежим-летим по великой степи, слушая жуткий вой ветра и едва слышны писк навигационной системы. Никто не готов прощаться, но меньше всего готово прощаться прошлое, и оно гонится за нами. Поэтому мы не оборачиваемся, не рискуем обратиться в соляные столбы, мы смотрим только вперёд, зафиксировав внимание на одной точке гипотетического будущего. Мы не смотрим на карты и показания приборов, ориентируемся на слух, ориентируемся на число, мы должны добраться, долететь, преодолев бесконечную великую степь. Преодолев сопротивление, вырваться, чтобы за границей степи, на самом берегу моря, упасть на камни. Там стихнет ветер, там исчезнет мелькание пространства, и будет только шорох волн. Возможно, мы ослепнем, ведь наши глаза могут не выдержать напряжения. Может быть, их, наших глаз, хватит только до границы, у моря нам придётся окончательно положиться на свой слух.
Но оно будет того стоить. Там, над морем нет ни капли прошлого; море – чистое будущее, каждая его капля – это ещё одно лицо, и никто не сочтёт число капель в море, число личин, которые мы можем принять, число вероятностей. Не сочтёт. И мы полетим над этим морем, прислушиваясь к затихающему писку навигационной системы.

22:02 

- Помню ли я?
"«Греческий» зал долгое время оставался моим любимым, пока я не открыла «Море».
Я называю его «Море» лишь потому, что мне не хватило духу признать, что его истинным именем, должно быть, было «Смерть».
Смерть есть в каждом зале, в то же «Греческом» её полно: кровь льётся реками. Смерть – часть культуры человечества, она много значит для нас, хотя мы, за исключением немногих из нас, стараемся не обращать на это слишком пристального внимания. Но «Море» - это нечто совершенно иное.
Я помню свои ощущения, когда я только вошла в тёмный, аквамариновый зал. И стены, и потолок, и пол были этого живого темно-зелёного и одновременно прозрачного цвета, наполненного создающими иллюзию равномерного движения бликами неведомого света. И всё пространство зала было пронизано таким движением. Кроме того, в этой зелени изредка скользили смутные тени, мало напоминающие что-либо знакомое. Окон не было видно, но я знала, что они есть и что за ними всё та же звёздная тьма.
Вот и всё, что можно было бы сказать о том, как Дом оформил этот зал; и посетившие меня аллюзии с морем вполне понятны. Я не была на глубине, не смотрела сквозь толщу воды, но мне кажется, именно так должно было бы выглядеть море изнутри.
Лишь шагнув в зал, я, неведомо как, была поднята в воздух и зависла в геометрическом центре зала. Будто повиснув на невидимых нитях, я тихо покачивалась на них, испытывая удивительное блаженство от <i>тишины</i> этого места, тишины во всём, тишины вообще. «Море» было единственным местом, принадлежавшим всем мирам, и единственным местом, где мой голод замолкал, где ослаблялись связи с информационной сетью, и я чувствовала себя смертным человеком более чем когда бы то ни было ещё".

10:40 

Я не знаю (14)

- Помню ли я?
Многодетная семья


Звонкие удары мяча об асфальт и крики вывели Михея из задумчивости. Выглянув в окно, он увидел, что его собственные дети, собрав, кажется, всех соседских детей и ещё каких-то совершенно незнакомых, играют в вышибалу. Кто-то, видимо повернувшийся к мячу не той частью тела, уже плакал в стороне, остальные стремглав носились по всему двору, подбадривая себя криками. Три ярко-синих мяча косили их ряды. Михею даже показалось, что он слышит свист, с которым мячи прошивали воздух. Водили Глеб, Марианна и какой-то незнакомый рыжий мальчишка с внешностью отпетого хулигана; Глеб и незнакомый хулиган бросали мячи с такой силой и скоростью, что у жертв не хватало времени хотя бы подумать о том, как увернуться; Марианна, будучи слабее, брала ловкостью и обманными манёврами. Единственным шансом избежать мяча оставались резкие непродуманные перемещения, «бег во все стороны одновременно»; на площадке царил хаос.
Михей понаблюдал за этой битвой, и в нём шевельнулись сомнения, не прикрикнуть ли на детей, чтобы играли поспокойнее; кажется, что вот-вот кто-то будет покалечен в этой сечи. Пока Михей принимал решение, во дворе появился незнакомый человек: молодой и хорошо одетый. Он, конечно же, не предполагал, что вступает в зону боевых действий, и в отличие от бывалых соседей, слышимые и на улице детские крики и звонкие удары мяча ему ни о чём не сказали, и он был беззаботен. Разумеется, он тут же поплатился за это: почти сразу же один из мячей с огромной скоростью врезался прямо в живот молодого человека, испачкав к тому же ему светлый костюм землёй и кирпичной крошкой. Человек побелел и согнулся пополам; дети замерли на мгновение, разглядывая незнакомца, а потом, оценив ситуацию, прыснули в разные стороны, почти мгновенно двор опустел, в нём остались только держащийся за живот молодой человек и отскочивший от него мяч.
Михей услышал топот на лестнице, а потом его дети, во главе с Глебом ворвались в квартиру, радостно галдя. Михей не видел, чей мяч так ловко подбил незнакомца, но судя по тому, что Марианна шла последней и старалась быть незаметной, мяч был её.

20:36 

- Помню ли я?
Ну, кажется, теперь всё будет по-другому %)

19:26 

lock Доступ к записи ограничен

- Помню ли я?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:44 

lock Доступ к записи ограничен

- Помню ли я?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:07 

lock Доступ к записи ограничен

- Помню ли я?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
14:11 

lock Доступ к записи ограничен

- Помню ли я?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:56 

lock Доступ к записи ограничен

- Помню ли я?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
00:41 

lock Доступ к записи ограничен

- Помню ли я?
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL

Путь

главная