• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:34 

- Помню ли я?
Медленное движение тонких тел, скорее угадываемое, чем различимое в плотном, густом бульоне подслащенной морской воды, водорослей цветов от красного до глубокого синего и ещё не разошедшейся подкормки, - только это движение его сейчас занимало. Созерцание изгибающихся, извивающихся, путающихся друг с другом, сворачивающихся в кольца и спирали зародышей было его личной медитацией. Для стороннего наблюдателя все они были неотличимо похожи, но он столько времени проводил за этой медитацией, что само собою пришло к нему умение узнавать некоторых из них, уже сейчас приобретших особые приметы – знаки самых заметных черт характера в будущем.
Буйные пятна, шипастые наросты, длинные языки, гребни, коготки, короткие хвосты, разноцветные глаза или пятнистые животы – это были разные приметы; знающему человеку они могли рассказать кое-что о уже начавшем формирование личном образе. Этот образ проклёвывался, рос и вызревал внутри таких тонких и гибких тел, чтобы однажды разорвать их, практически минуя стадию куколки, превратиться в имаго.
Из имаго позже можно слепить что угодно; они все принадлежат к одному из нескольких десятков классов. Всего несколько десятков, верно, но ведь бывают и исключения, как раз обзавёдшиеся к этому времени особыми приметами. Таких любят больше всего, с такими не работают, их лелеют и оберегают.
Лениво почесав ухо, он потянулся: немного затекла спина; теперь он был просто сторожем, следил, чтобы зародыши не поел друг друга в раже поглощения подкормки, - простая необременительная работа для того, кто уже давно не берёт на себя ответственность работы с имаго. Есть ещё сторожи куколок, но туда попадают уже совсем старые сотрудники – там даже следить не за чем.
Он ещё иногда думает о том, что выбрать себе, сможет ли он отстоять свой выбор, вырастить плавник, гребень или коготки, не прошли ли впустую годы работы. Но чем старше становится, тем сильнее ему кажется, что впереди ещё столько времени для подготовки; в молодости, напротив, казалось, что времени нет вообще.
Прежде, чем он сам окажется среди разноцветных водорослей, в сладкой морской воде – снова, - ему, как минимум, предстоит ещё «охранять» куколок. Он ещё успеет принять решение, подготовиться, составить план действий. Некуда спешить. Он думает.
Медленное движение тонких тел в густом бульоне – лучший вид медитации для бабочек-однодневок.

00:12 

"Бубен Нижнего Мира" (с)

- Помню ли я?
Дети пели какую-то забавную нескладушку, когда небо в очередной раз упало на головы их родителей.
Дети остались одни, но не отчаялись, а побежали в старые катакомбы, чтобы поиграть в «Ведьму из Блэр» и «Дневники мертвецов». Играть в «Кливерфилд» они не любили, потому что им не нравился Младенчик, а кроме того их смущали Пауки, от которых взрывались люди. Они не были уверены, что смогут достоверно иммитировать это в игре.
Дети росли не по дням, а по часам, путь же к катакомбам был долгий, и все они прибавили около двух лет, пока прибежали на место, вступив, таким образом, в пубертатный период. Теперь им нравились другие игры - «Факультет» и «Мир Л». Между собой они, на всякий случай, уточнили, что «Факультет» - это не тот фильм про Фродо, спасающего мир с помощью порошка, а тот, который «Фа-куль-тет», древний сериал про фа-куль-тет.
Катакомбы были опасным местом, в котором погиб бы и Принц Госплана, про которого детям всё равно ничего не было известно, потому что на головы их родителям упало небо, и потому родители забыли выдать детям библиотечный комплект: каталожные карточки плюс абонемент к окулисту.
Итак, катакомбы были опасным местом, так что до того времени, когда пришёл черёд игр в «Жизнь» и «Жизнь на Марсе» дожили не многие, да и те не знали точно, что такое «Марс» и всерьёз склонялись к буквальному пониманию обстановки игры: Марс – это Англия семидесятых.
По правде говоря, в «Жизнь на Марсе» уже-почти-не-дети играли так себе, чем совсем перестали нравиться катакомбам, и последние вытолкнули их назад к светлому дню и светлой ночи.
Светлая ночь склонилась над ними ласково, понимая, что они ни в чём не виноваты, жалея их и утешая, пока светлый день готовил в стороне шприцы со «сладким запахом». Дети исчезли, но небо так и не вернулось на место, и родители ничего не заметили. Они жили своими собственными иллюзиями, где всё было «как у всех и не хуже».

00:35 

- Помню ли я?
Светлый день сменился светлой ночью, пьяно покачиваясь, рассвет обнял утро и зашептал ей на ушко удивительно непристойные вещи, так что она просто застыла, шокированная, и не сразу дала охальнику отпор.
В кромешной тьме – единственном кусочке такой тьмы на всей планете – зашевелилась жизнь. Здесь она была забитым жалким кусочком плоти, неизвестно зачем пробудившимся среди вулканов, цунами, ущербных лун, высохшей земли, ядовитой воды, ураганов и пустынь. Кусочком, едва шевелящимся, дышащим тяжело и часто, не в силах надышаться тяжёлым воздухом планеты; бесформенным кусочком, с кое-как отращенными конечностями, с затянутыми плёнкой глазами, вечно испуганным сердцем. Этот кусочек прятался во тьме, лишь бы только уберечься от внимания вездесущего, предающего его света. Страшно пытаться представить, какой была жизнь этой частицы жизни, жизни, которая всегда должна звучать гордо.

Вот идёт человек – у него может быть любое имя, оно не важно сейчас, и практически любое занятие, это тоже не важно; во внутреннем мире этого человека светлый день сменяется светлой ночью, извержения вулканов страшными цунами, ураганы селями, ядовитые осадки великой сушью; тому, что должно звучать гордо, в его внутреннем мире отведено мало, по сути, на откуп ему даден крошечный кусочек плоти, такой жалкий, что невозможно даже пытаться представить себе его существование; в этом кусочке плоти заключена душа, и она всегда – в кромешной тьме.

23:28 

От имени дикаря

- Помню ли я?
-Дикость - что мы знаем о ней? Вот вы лично, товарищ в сине-зелёной гамме, вы знаете, что такое "дикость"? Или вы из тех краёв, в которых об этом уже не помнят? Или из тех, в которых об этом ещё не знают, ибо не с чем сравнивать? Хотя, вряд ли второе, иначе чем бы вы платили за билет.
И всё же мне хотелось бы услышать ваше мнение, наш синее-зелёный друг, коллега по цивилизации, собрат по разуму, товарищ по экономической модели стран Тальщашского договора. Хотелось бы услышать ваше мнение не для того, чтобы показать на его примере, как же мы все не правы, а лишь потому, что я собираю мнения посетителей на этот счёт. Ну, если что, расскажите мне после окончания экскурсии , когда я перестану быть гидом, а вы перестанете меня бояться.
Давайте подойдём поближе и позволим этой картине втянуть нас внутрь, чтобы почувствовать...
...почувствовать дым костра, солёные брызги, ветра порывы, обжигающий снег и щадящее солнце, грубый лёд, нежную траву, песок, чернозём, ветви, скалы, волны, потоки, камни, стебли, стволы, глину, темноту, сумерки, утро, мех, перья, кожу, листья, плоды, огонь, воду, воздух и землю...
...и быстро отпрянем, сделаем шаг назад. Кто не может устоять на ногах, пусть воспользуется креслами у той стены, любезно предоставленными администрацией заведения. Десять минут на отдых.
Пока же вы отдыхаете, я объясню вам, что это было.
Это был последний мир без металла, стекла и пластика. Последний и заповедный, куда никому из нас нет входа. Если я или кто из вас, даже вы, товарищ в сине-зелёной гамме, попытаемся подойти слишком близко к этому миру, нас сожжёт защитное поле, и даже наш пепел потоками воздух будет сдут подальше от границы.
После того, как вы отдохнёте, проходите вон в ту дверь, видите, с двумя красными стрелками. Вы знаете, что там; перед этим вы можете посмотреть на то, что же такое "дикость": при выходе есть большое зеркало. Да, не перепутайте: направо - выход, налево - защитное поле.
Проходите, не бойтесь, помните: на нашем пепле вырастут цветы, как мы выросли из пепла звёзд.

11:39 

Войнушка

- Помню ли я?
-Та-та-та-такой-ся-сякой-не-хо-ро-ший!
Это пулемёт. Всё оружие противника разговаривает и всегда в таком вот духе: будто не война, а "войнушка", "казаки-разбойники".
Пули действительно свистят - художественно, огнестрельное бормочет при каждом выстреле. Танки "бумкают", машины "рявкают", самолёты почему-то "тявкают", снаряды воют, как похотливый волк на развратную Красную Подвязку в старых голливудских мультфильмах.
-Та-та-такой-сякой-вот-я-тебя! - заливается пулемёт; мы оказались слишком близко к нему. Лежим в укрытии и не можем высунуть нос - ни переместиться, ни открыть ответный огонь. Мой сосед уткнулся лицом в землю, прижимает каску к голове, одновременно пытается локтями закрывать уши.
Рано или поздно, щёлкает что-то в голове: ты мальчишка с пластмассовым пистолетиком, стреляешь "пульками" по ближайшей луже. Ничего не страшно, в худшем случае остаётся девчачий трусливый выход: "Я в домике", - и руки крест-накрест. Сам подставляешь под пули, когда эти звуки сводят с ума; официально принято говорить: "серьёзная психологическая нагрузка". Официально принято искать способы её снижения, но пока всей защиты - каски да локти.
У нас всё ещё численное преимущество, но противник уже победил, так думают все, даже если вслух не говорят. "Кто-то наверху" - этот вечный "кто-то наверху", просчитался в который раз. Кажется, не было случая, чтобы он всё верно распланировал, но до сих пор он "наверху", а мы тут играем в "войнушку". -Та-такой-ся-сякой-кой-по-пал-я-в-те-бя-падай-ты-у-бит!

12:20 

Вверх

- Помню ли я?
Ночной сторож брал традиционную мзду: за бутылку любого крепкого алкогольного напитка, объёмом не менее литра, он пропускал жаждущих в парк аттракционов после закрытия. Карусельщик же не пил и потому брал деньгами или ценными предметами.
К нему нужно было явиться заранее, днём, и изложить свою проблему: если уж вы дошли до того, чтобы поверить диким слухам, отправиться к незнакомому работнику физического труда и открыть перед ним душу ни с того, ни с сего, значит, вам нужна помощь в самом деле. Так примерно рассуждал карусельщик, «ощупывая» цепким неприятным взглядом очередного просителя; выслушав рассказ, он выносил решение об оплате и назначал день, точнее ночь, следующего «приёма».
Некоторые, я знаю, так и не решались прийти во второй раз; а мне, кажется, терять было совсем нечего: я пришёл.
Хмурый сонный карусельщик покинул свой вагончик и в свете припасённого узкого фонарика пересчитал деньги, затем открыл мне проход к Колесу. У карусели было какое-то официальное название, но чаще её называли именно «Колесом», намекая, что больше всего напоминает она карликовое – тундровое – колесо обозрения – всего десять кабинок и подъёмом не выше пятого этажа, много с него не увидишь. При этом детей туда не пускали, крепления в кабинках были рассчитаны на взрослых. Понятно, что с такими исходными данными большой популярностью Колесо не пользовалось.
Я сел в нижнюю кабинку и пристегнулся, карусель медленно двинулась, поплыла. И я тоже поплыл, успев удивиться безмерно – при всём моём «нечего терять» я не верил до конца, что это действительно работает.
Кабинка проплыла десятую часть, и я увидел отметку на столбе, вкопанном метрах в трёх от ограды карусели: толстую белую черту, светящуюся в темноте, и цифру «1».
-Один.
Немного огней вдали, вот и всё, что видно с такой высоты. Первые признаки – сухость во рту, тошнота по утрам, металлический привкус.
-Два, три.
Всё меняется, огней всё больше, и кажется, можно узнать эти улицы, что светятся там. Первые признаки превратились в первые результаты – не те кривые, не те значения, не те снимки. Всё не то.
-Четыре… пять!
Огни сливаются в ручьи, ручьи – в реки, те впадают в моря. Мировой океан света набрасывается на мои несчастные глаза. Результаты анализов стали курсами лечения, кожа меняет цвет, становится жёлтой и синей – это от уколов, зубы крошатся, я не умею глотать таблетки. Выпадают волосы.
-Шесть…
Океан света перерождается в настоящий океан. Затухание. Угол зрения снова меняется…
-Семь, восемь.
…уже ничего не будет, темнота. Все огни погасли, и опять видна эта демаркационная линия – отделяющая жизнь от того, что я называю смертью.
-Девять?
Неужели всё снова? Снова наращивать плоть из одной единственной клетки, снова пробираться по пульсирующему туннелю к свету (хотя откуда мне знать, что он называется «светом»?), а потом… столько времени даром! Верните мне меня, меня самого, я хочу всё помнить!
-Десять.
Мягкие руки закрывают мне глаза. Я чувствую, темнота нежно улыбается мне. Ещё немного.
-Прыгай!
Я выкатываюсь из кабинки, которая снова плывёт вверх, к огням. Боль сгибает меня пополам, и в носу появляется знакомая влажность, сейчас пойдёт кровь.
-Никто не обещал, что будет легко, - слышу я суровый голос Карусельщика. Он хмурится, разглядывая, как я корчусь и тяжело дышу, справляясь с приступом. – И исцеления тоже.
-А что же… - выдавливаю я, не задавая вопроса, за что же я заплатил такие деньги.
-Смирение, - бесстрастно отвечает он. – Знание. Уверенность – на этом всё не кончается, движение продолжается дальше.
Он прав: я слышу поскрипывание Колеса, оно продолжает вращаться.

12:20 

Ю

- Помню ли я?
-Ю-джин, - растягивая первый слог, превращая «ю» в долгое «у», произнесла бабушка. У неё получалось что-то вроде: «Ю-цзы».
-Тише, - расстроено и растеряно, ответил Юджин. Он не мог придумать ничего лучше, как пытаться успокоить её, хотя было ясно, что недолгое время она успокоится сама – навсегда.
-Та-ам, - настаивала бабушка. – Для тебя. На память.
Её взгляд скользнул над головой внука, к старым антресолям, которые давно уже страшно было открывать. Да что там могло быть такого, что заставит Юджина не забывать про неё.

Старик Ю заставил меня отыскать в антикварных барахолках видеопроектор и притащить сюда, заставил посмотреть запись. Тоненькая молоденькая девушка танцевала, повторяя одни и те же движения, не больше десятка па, пока фильм не оборвался на очередном взмахе её руки. Старая исцарапанная плёнка, изображение с нечёткими краями.
-Красиво, Старик, - искренне сказал я. – Но это ведь язык, который никто уже не понимает.
Сказал и задумался над своей последней фразой: как она пришла мне в голову? Но мне понравилась тема: танец – шифровка, язык, и его уже никто не понимает.
-Поделись! – этот металлический голос резал слух, я не успел к нему привыкнуть. Голос медицинского саркофага, где было заключено отказавшееся исполнять большинство функций тело Старика Ю.
-Поделиться? – переспросил я. – Как, Старик? Я же не могу выйти с проектором на площадь…
Вообще, наверное, могу… Старик тут же доказал, что и в таком состоянии соображает лучше меня:
-Оцифруй! – «саркофаг» умел говорить только восклицаниями. – Покажи! Поделись! Нужно!
«Нужно». Кому это нужно теперь, Старик? Кому? Кто понимает это? Но оцифровать и поделиться я могу, почему нет.
Надо посмотреть ещё раз. Язык, который теперь никто не понимает. Хм…

Все мы хотим одного и того же, но ни с кем из нас этого не случается.
...крутись, волчок.
Я тоже - юла. Я метель; я смерч и вьюнок, я колесо и петля, я бесконечный круг. Я луна.
Я приливы и отливы, приливы… отливы… я море. Растворись внутри меня.
Смотри, я танцую для тебя, я хочу сказать: я – юла. Ты понимаешь, что это значит?
Ты понимаешь мой язык? Мои слова? Я – бесконечность, ты тоже бесконечность.
Мои отражения танцуют вместе со мной, но они запаздывают, потому что я – Юла. Я – Ось. Я вращаю мир, делая шаг вперёд, потом назад, потом вперёд, потом назад.
Вот, что я хочу сказать. Не теряй надежды, не теряй моей любви. Не забывай.
Мы все хотим одного и того же, и с кем-то это всё-таки случается.

Язык, который… О чём это я?

18:39 

Я не знаю (32)

- Помню ли я?
Для начала маленький проклятый получал на время припадка пару-тройку обломков досок, огрызков дров и ржавый железный гвоздь. Наблюдая за тем, как во время приступов её сын старательно, высунув и прикусив язык, царапает гвоздём деревяшки, так похожий в этот момент на самого обычного ребёнка, на которого вдруг накатило творческое настроение, мать чувствовала странную смесь отвращения, ужаса и жалости. Она наблюдала за этой его работой: его глаза были прикрыты и опущены, но иногда веки поднимались на несколько секунд, трепетали, как крылья бабочки, и белки глаз под ними казались ей слишком яркими, но если бы только это… ведь ещё ей казалось, что эти движения век похожи на движение ноздрей у животных, когда они принюхиваются к чему-то интересному, необычному, потенциально опасному. Так и его глаза «принюхивались» - проверяли, соответствует ли получаемый узор замыслу. Только это была не такая проверка, какую сделал бы обычный человек, это было не осмысление, сравнение – проявления разумной деятельности, нет, только лишь слепой инстинкт. А ещё его руки двигались так, будто управлялись кем-то извне. Тело было похоже на осевший мешок картошки, вялое, расслабленное, будто не усаженное на пол, а уроненное, сваленное кое-как; ноги подогнуты так напряжённо, что потом наверняка будут болеть, плечи вывернуты и вытянуты вперёд. А вот руки двигаются уверенно, то быстро, то медленно, и такое чувство, что вся воля ушла в них, да ещё в глаза.
читать дальше

00:12 

Я не знаю (31)

- Помню ли я?
Вор


-Вы кто?
Человек за стеклом задал этот вопрос равнодушно. Вряд ли ответ мог бы изменить что-то в той нынешней печальной ситуации.
Человек за стеклом был ожидаемо худ, не то, чтобы мрачен, скорее нерадостен, да и чему радоваться в его положении. Он не был агрессивен, он не был нагл, он не был вежлив, он не заискивал, он просто был там – вот всё, что можно было сказать о нём. Просто существовал, точно также, как просто существовал Леонид, только по другую сторону стекла. Поменяйся они местами – Леонид не был уверен, что сохранил такое же душевное спокойствие. Или равнодушие? Незаинтересованность в событиях, проплывающих мимо человека за стеклом, никак не влияющих на то пространство, в котором на самом деле происходила его жизнь, - внутреннее.
читать дальше

00:11 

Я не знаю (30)

- Помню ли я?
«Я поругалась с Дафной. Ну что ты смеёшься?
«Я не смеюсь».
Я вижу ухмылку на твоих губках.
«Дорогая, я всего лишь пачка прошитых нитками клееных листов, у меня нет губ».
читать дальше

00:09 

Я не знаю (29)

- Помню ли я?
Невеста

«Дорогой дневник…
Дьявол. Как они это делают? Все эти великовозрастные девчонки, мои персонажи, которых я заставляю вести дневники?
Ни одна моя книга не обошлась без дневника или хотя бы записочки самой себе. А сценарии? Как я люблю смотреть на это: в фильмеце, в сериальчике, сооружённом по моему сценарию, показывают дневник, который ведёт героиня.
Я, помнится, ни разу ещё не описала, как выглядит тот или иной дневник; ни разу не написала что-то вроде: «Это была обычная толстая школьная тетрадь, со смешными детскими наклейками – пара сердечек, забавный милый котёнок, звёздопад; к тетради прилагалась закладка с портретом Стефана Забо – кумира и женского угодника, киноактёра, популярного певца и владельца огромного белого теплохода «Стефан». Расчерченные на полуторные клетки, широкие, без полей, глянцевые страницы были исписаны аккуратным, немного детским почерком Марианн». Ага. Я всегда называю это просто «дневник», а потом ловлю кайф, рассматривая, каким его изобразил режиссёр. У меня есть тайная коллекция: распечатки кадров из фильмов, где появляются эти дневники.
И вот, сейчас я пытаюсь записать пару своих мыслей в такой вот дневник и понимаю, что могу записывать только чужие.

читать дальше

00:54 

- Помню ли я?
Когда пролетали над ярким пятном цветочной долины, притормозили, опустились на небольшой холм: полюбоваться растениями – с большими вытянутыми оранжево-красными лепестками, высокими толстыми стеблями, лишёнными листьев. Ветер поднимал волны на этом море в агрессивных тонах, и ты протянул мне руку и, засмеявшись…
…как наваждение, как сон перед глазами ходили оранжево-красные волны. Сердце стучало в висках, а другой ритм сотрясал тело. Собственный стон казался продолжением цветного воздуха. Неба было не видно за этими лепестками, и солнечный свет впервые обретал свой истинный оттенок – оттенок звёздных протуберанцев. Звёзды…
…луч расплавил металл, прошёл сквозь броню и, конечно, сквозь тело. Не хотелось задумываться, что именно шипело в месте попадания – металл или плоть. Сражение закончилось для тебя не так удачно, как ты рассчитывал, совсем не так удачно, как ты рассчитывал, совсем не так удачно, как…
…вся жизнь стоила этого: в момент соприкосновения луча с телом, ты покинул последнее, чтобы пролететь над ярким пятном цветочной долины, протянуть мне руку и спуститься вниз с холма, войти в оранжево-красное море. Забыть…
…медленно поднимаясь с мокрого пола, скользя и спотыкаясь, дошёл до терминала и отдал приказ. Схлопнулась ловушка времени, и всё вернулось туда, откуда началось, к яркому цветочному морю, родителям, небу с невидимыми звёздами, а потом рвануло вперёд со скоростью звука, к последнему, что было, – лучу и шипению металла. И всё быстрее, быстрее замыкалось в кольцо непрерывного движения. Только тогда…
…только оранжево-красное море. Оно того стоило. Оно стоило. Потом продолжили путь дальше - к облакам.

00:41 

Я не знаю (28)

- Помню ли я?
Следующее
Однажды была вечеринка, которая изменила мою жизнь.
В кругу лиц, мне показалось, мелькнуло то самое, пусть утратившее детские черты, но то самое; и потом - те рыжие волосы, тот зелёный взгляд, та притягивающая меня, белая кожа – готовый холст.
Я понял, что это галлюцинация. Но решил, что слишком мало выпил, что моя болезнь прогрессирует, и теперь навязчивая идея является мне вот так, чтобы напомнить: я – зло. И я достал ещё три бутылки, три бутылки жуткого пойла, то ли спирта с коньяком, то ли коньяка со спиртом, то ли… в тот раз я даже не смог завершить вечеринку традиционным образом: доказывая себе, что могу трахнуть девицу, не разрисовав её кожу символами неизвестного в этих краях алфавита. Я просто отрубился.
читать дальше

23:41 

Я не знаю (27)

- Помню ли я?
То, что было потом
Она подошла к стеклянной стене.
Она раскинула руки и прижалась к армированному стеклу спиной. Солнечные лучи скользили вдоль её тела.
Я видел, как по её нежной белой коже, по обнажённому телу струится узор, то пропадая, то появляясь; тысячи спутанных линий, тысячи завитков, геометрических фигур, полосок, слов – они мерцали на ней, будто она была полотном, специально созданным для этого узора.
Узора, который я должен был нарисовать.
Она пришла именно за этим.
Я рисовал шариковой ручной и тушью – делал наброски, доводил до ума сюжет; на один небольшой участок, площадью не больше квадратного сантиметра, уходило до недели каждодневного труда. И её труда тоже, её – моего лучшего холста.
Отточив узор, определив его до мельчайших деталей, я делал его более долговечным.
Я купил аппарат для татуировок – не настоящих, смываемых. Они держались на её коже от месяца или до полугода, в зависимости от того, на какое место были нанесены.
За это время я продвигался в своей работе дальше, дальше, дальше… создавая новый узор. Потом возвращался к освободившемуся пространству «холста» и рисовал там нечто иное.
Эта была работа, которая никогда не могла бы быть закончена. Это было самое большое счастье.

…Всё же несколько настоящих татуировок пришлось сделать, но это было значительно позже.

До этого
Как она нашла меня?
Это звучит, как глупый вопрос, я знаю. Найти меня было совсем не сложно.
Но не последовательность действий меня интересует, а «как» - как решилась, что чувствовала, с каким ощущением вошла тогда в мой дом, на эту невыносимо громкую вечеринку.
Как узнала, что должна прийти?
Как поняла, что она нужна мне?
И как – это самое непостижимое – как поняла, что нуждается во мне?
Этот вопрос заставляет меня дрожать и сейчас: а вдруг она бы не поняла? Как страшна была бы та реальность, в которой она не пришла ко мне.
Девушка из моего детства. Холст, для которого я был создан. Я – кисть, которая была создана для неё.

12:18 

Я не знаю (26)

- Помню ли я?
Следующее
Потолок в квартире был синим, а пол покрыт мозаичным паркетом.
Вместо балкона в квартире была оранжерея, опоясывающая башню, где квартира размещалась.
Вместо второго этажа в квартире была мансарда – с косой крышей и световыми фонарями.
Лестница в квартире была винтовой.
Окна в этой квартире были огромными – от пола до потолка, от стены до стены; стены из окон. Столько света, столько теней, и мир комнат меняется, как только солнце заходит за тучи, или начинается ливень, или ночь опускается на город. Любой, живущий в квартире со стеклянными окнами, узнаёт про себя странную вещь: он намного сильнее зависит от природы, чем хотелось бы ему. Когда есть солнце – кровь его бежит быстрее, когда начинается закат, его тут же тянет в сон, но с рассветом он неизменно проснётся, во время дождя он грустит. Его жизнь выпадает из искусственного цикла городов и возвращается к инстинктам.
Любой, но не я. Тело растений живёт согласно циклу иного солнца, какой-то другой, неведомой звезды. Как подсолнух следит за солнечным диском на небе, так и моё тело следит за той звездой, и когда она слишком далеко, тело впадает в безумие приступа, а когда слишком близко – в безумие обыденности. Звёздные лучи тянутся ко мне и тянут из меня новые линии – строчки и штрихи.
Это больно.

Стеклянная квартира была домом, первым домом, где мне было хорошо, где я обрёл подобие душевного покоя, но вёл безумный образ жизни. В двадцать пять лет я купил эту квартиру, а через десять лет в ней случилось то, чего не должно было случиться.

В стеклянной квартире они всё-таки нашли меня. А я нашёл выход. Алкоголь притуплял видения. Когда стеклянные стены растворялись, а мир за ними качался и вертелся, тогда синие строчки на белой коже исчезали из моей памяти. И я мог быть «им» - тем, кого они ожидали увидеть.
В стеклянной квартире я вёл богемную жизнь. Я был необычным растением с самого начала и теперь лишь подтверждал свою репутацию.
Они все любили меня, насколько можно любить вечно пьяного идола.

17:13 

Я не знаю (25)

- Помню ли я?
Следующее
«Мы берём это».
«Я ничего не посылал вам».
«Сумма, на которую мало кто из начинающих автором может рассчитывать».
«Но я ничего не посылала вам!»
(пауза)
Кто это сделал? Сосед? Один из друзей? Мама?
«Мы удвоим сумму».
Тяжело быть нищим студентом. Больным нищим студентом.
Тяжело пытаться доказать, что не зависишь от родителей, или от других родственником, или от друзей родителей, или от друзей других родственников, от всех тех, кто – по преимуществу более длительного пребывания в этом мире, уже успел утроиться прочнее и обзавестись надёжным социальным статусом. Особенно, если то, что в короткие сроки и реально может дать тебе эту независимость, - ужасно.
Я ненавидел их с первого дня, их всех до последней страницы, до последней буквы, до последнего штриха. Мозаики букв, линий, кусочков смальты, красок фотографий, диалогов, образов, всё то, что причиняло мне боль, о которой я не мог помнить.
И боль, о которой я не мог забыть: синие чернила на бледной нежной коже.
Я ненавижу их и сейчас, сильнее, конечно же, чем раньше, потому что с годами ненависть задубела, заматерела, её нежный росток превратился в надёжный крепкий ствол дерева.

Следующее
Мне приходилось этого избегать.
Одного прикосновения было достаточно, чтобы перед глазами плыло синее на белом – строки, строки, строки; следующие изгибами тела, огибающие родинки, соскальзывающие с кончиков пальцев. Самое великое и самое неповторимое произведение.
Это было единственное, как я мог бы выразить свои чувства полностью. Общепринятый способ тоже подходил, но только в качестве прелюдии к настоящему акту любви.
И я избегал этого, и избегал их. А их становилось всё больше, с каждой публикацией, с каждым появлением на экране – их становилось всё больше.
Но для них же было лучше любить меня издали.

01:18 

Я не знаю (24)

- Помню ли я?
Правда
Никто не знает правды, кроме меня. На самом деле, я знаю, как оно всё было тогда, когда Он потерял своё дыхание, но по возвращении из черноты, обступающей меня, когда всё это заканчивается, я уже не помню подробностей.
Правда – как чёрная точка, она всегда сбоку, как бы ты не старался ухватить её взглядом.

Следующее
Школа была адом. Нетерпимость была нормой, жестокость - средством выживания, я – тем, на кого всегда будут указывать пальцем.
Впрочем, я не буду жаловаться и показывать, как я страдал. Я прошёл через это, как и любой обычный человек, проходит через ад. Со временем истории из ада забываются, остаётся ностальгия по ушедшему в вечность детству.

Три истории.
1. Я был в саду, когда оно началось. Но не было ни бумаги, ни принадлежностей для письма, ни взрослых рядом, потому что мне было семь лет и ещё никто не знал, что я – уже цветущее растение. Однако у меня были ногти, а в саду было дерево, и период цветения в первый раз длился только несколько минут.
То дерево, об которое я обломал ногти, рисуя то, что называют «завораживающие стихи-иероглифы Тайтона», выставлено в музее современного искусства. Ещё недавно я лелеял мечту однажды добраться до музея и сжечь экспозицию имени меня.
2. Вся кожа девочки с бежевыми косичками была исписана стихами, в которых были признания в любви.
Девочка с бежевыми косичками была привязана скакалкой к скамейке.
Девочка с бежевыми косичками лечилась затем у детского психолога.
3. Сотни писем с признаниями в любви, адресованных в никуда, были собраны в той коробке, которая в день, когда я не пошёл на выпускной бал, была сожжена в саду под деревом, чья плоть была расцарапана под «завораживающие стихи-иероглифы Тайтона».

10:29 

Попробовал малину, не понравилось, что мелкая и дикая

- Помню ли я?
Ты знаешь, как это придёт к тебе? В какой день, в какой час, под каким именем?
Как сложится то, что не складывается, как перестанут сниться старые друзья и перекопанные туннели метро, и лучшие места из тех, где ты когда-нибудь жил, и тех, в которых не жил никогда?
Как растают утренним туманом твои мысли-вампиры, но соберутся тучи над твоей головой и прольются агрессивным ливнем на те улицы, в которые ты был влюблён, – от завивающегося в гору неровными плитами Андреевского спуска до женившей тебя на себе улицы Рубинштейна; просыплются градом во все реки, водой которых ты дышал, стоя на изогнутых к небу мостах, в зелень которых нырял с головой и уходил на дно, в тишину?
Как кольнёт игла слева в грудь, и сладкий газ выйдет через это тонкое отверстие, с каждым ударом сердца – новая порция, чтобы сердце стало tabula rasa, чтобы наверняка никаких больше – туннелей, плит и мостов?
Как это всё случится… как произойдёт всё это, ты будешь здесь – есть эту дикую и мелкую малину, которая тебе не понравилась сто пять лет назад, и сохранять безмятежное безразличие, невозмутимое незнание и полное приятие.
Так будет, ибо так будет.
Но пока – пока ты ещё пробуешь малину, и тебе не нравится, что мелкая и дикая – ты сохраняешь бесконечное беспокойство и беспокойную бесконечную маленькую искру в сердце, и ничего не сгорело, не перестало и не пролилось.
Поэтому я так завидую тебе.

19:08 

Я не знаю (23)

- Помню ли я?
Старик


«Начало
Родился как все, тем же способом, говорят. Не помню этого, но верю, что же иначе делать, нежели, как верить. Несомненно родился, вот он я, щупаю сам себя – щупаю локоть, руку, запястье, щупаю пульс. Пульс учащённый, прерывистый, но это не от приступа, мне тут подсказывают, а от возраста.
От возраста бывают разные вещи – морщины и дряблость, вялость, мысли путаются от возраста, как сейчас. Я же хочу рассказать о том, что родился.
Когда я родился, запели птицы и встало солнце, и я, будучи ребёнком утренним, всё время был вынужден помнить в будущем – пока рос, пока был взрослым, и сейчас, когда стар, вынужден помнить страх перед рассветом, когда у растений особенное время. Утренние растения собирают росу, раскрывают цветы, а я раскрываю мозг для молотка, которым в него будут забивать гвозди боги. От каждого гвоздя я корчусь, изо рта моего идёт пена, а руки дрожат – с каждым гвоздём всё больше. И тогда эпилепсия кидает меня на пол, но я встаю с этого пола, ползу на руках, упираюсь коленями, ползу к столу, ползу к бумаге. Тогда есть вдохновение. Спустя время эпилепсия снова берёт верх и кидает меня вниз. Тогда уже нужно вставлять мне ложку между зубами, чтобы я не откусил свой же язык.
Всего этого я не видел, так же как и своего рождения, и никогда не помню. Но мне рассказывали.

Следующее
Тогда, когда мне было четыре года с четвертью и ещё несколькими днями, тогда было не всё равно, кто я – растение или нет, но мне-то было всё равно, а родителям было не всё равно.
Странно, но это я помню – как им было не всё равно, а мне всё равно. Можно в четыре года знать, что такое растение и что если ты растение, то быть тебе растением и ничего не поправить в этом? Если и нельзя… а кто-нибудь из вас помнит? Ну если и нельзя, то неважно уже, возможно, это какая-то крутая растительная способность – сразу же смиряться с тем, что ты такое. Это, возможно, такой механизм самосохранения, иначе растения бы все умирали по своему желанию, очень быстро.
Ну и что, что я это я помню, дальше тень в памяти закрывает до хрена дней.

00:03 

Я не знаю (22)

- Помню ли я?
Далее всё сложилось само собой. Никто ничего не узнал и не понял, но, конечно же, это было не так важно, как то, что они стали единственной влюблённой парой «растений», доведшей свой роман до логической развязки, – совместная жизнь, брак, дети. Много детей. Много детей и ни одного «растения» среди них.
И ещё была одна необычная вещь, вещь, которую Одри и Михей предпочитали держать в тайне и действительно никому никогда не обмолвились и словом о ней: их приступы синхронизировались так, что никогда не бывали одновременными; опасность и сила приступов снизилась, катарсис наступал быстрее, много быстрее, чем это было раньше, но творческий КПД не только не уменьшился, но и возрос. Выросла скорость, с которой «дыхание Первого» выходило из их пальцев и из их горла, и за это приходилось расплачиваться более болезненным «дожиганием», хотя продолжительность последнего, опять же, уменьшилась пропорционально продолжительности приступов. А ещё со временем супруги полностью потеряли способность чувствовать друг друга на расстоянии, как чувствовали присутствие других коллег по несчастью… или дару. Причины этих явлений ни один из них предпочитал не выяснять, даже Одри.

Гость замолчал; молчали и хозяева.
-Это всё… малоправдоподобно, - наконец, сказала Одри, рассматривая остатки чая в чашке. – Но впрочем…
-Это правда, - сказал Леонид. – Я могу предъявить доказательства, как вы понимаете.
-Не сомневаюсь, - Одри отодвинула чашку каким-то брезгливым жестом. – «Малоправдоподобно» – не значит «неправда». Дело в другом…
-Мы не хотим видеть этих доказательств, - закончил за неё фразу Михей. – Мы не сможем вам помочь.
Одри помедлила и подтвердила:
-Простите, Леонид. Но вам придётся обойтись без нас. Увы.

Путь

главная